Французский кризис последних лет нельзя объяснить одной причиной. Он складывается из нескольких параллельных процессов: падения уровня жизни, роста бедности, сужения социальных перспектив, долгового давления на бюджет страны, ухудшения медицинского обеспечения, ослабления безопасности, религиозного и культурного расслоения, а также растущего ощущения, что государство больше не выражает национальный или общественный интерес граждан.

Решающее значение имеет то, что все эти процессы сошлись не где-то на абстрактном уровне, а в одном конкретном институте. Этим институтом стала старшая средняя школа – лицеи, в которых обучают молодых людей в возрасте 15-18 лет и получающие степень бакалавра после её окончания.

Именно система образования оказалась той точкой, где кризис впервые стал одновременно видимым, массовым и политически взрывоопасным; именно через нее общественное напряжение вышло на улицу и потянуло за собой почти все конфронтационные темы французской повестки.

Это имеет особое значение именно для Франции, потому что французская школа исторически была не просто местом обучения, а основным механизмом формирования гражданина и воспроизводства национального государства. Через школу Франция связывала в одно целое разные территории, социальные группы, семейные биографии и культурные среды. Она давала не только знания, но и общий язык, общую историческую рамку, светскую норму, дисциплину публичной жизни и обещание социальной мобильности. Пока школа работала как республиканский социальный лифт, государство сохраняло способность убеждать общество, что различия происхождения не являются приговором. Когда же школа стала терять эту функцию, кризис образования неизбежно превратился в кризис гражданского единства.

Именно поэтому нынешние беспорядки нельзя понимать, как обычный молодежный протест. Reuters, CNBC, BBC и другие источники показывали одну и ту же динамику: протесты начались в школах и лицеях, где учащиеся и семьи были возмущены нехваткой учителей, плохим состоянием зданий, переполненными классами и общим ощущением заброшенности. Но очень быстро образовательная тема стала каналом, через который наружу вышли все накопленные конфликты. То, что начиналось как спор о качестве школы, превратилось в движение против неравенства, бюджетных сокращений, высоких цен, деградации публичных услуг и потери социального будущего. Более полумиллиона человек вышли на улицы в десятках городов, а волнения сопровождались массовыми задержаниями, погромами, столкновениями с полицией и разрушениями, что придало происходящему характер не просто протестной кампании, а глубокой внутренней конфронтации.

Школа стала эпицентром этой эскалации потому, что именно в ней пересеклись ожидания общества и реальные провалы государства. Для французов система образования — это не только услуга, но и символ того, что национальная республика по‑прежнему действует. От нее ждут того же, чего ждут от государства в целом: достойных бытовых условий, равенства шансов, защиты слабых, ясных правил, возможности подняться выше своего происхождения и гарантии будущего для детей. Поэтому, когда именно школа оказывается в состоянии хронической нехватки кадров, изношенной инфраструктуры и растущей сегрегации, общество воспринимает это как сигнал гораздо более широкого масштаба: значит, государство разрушается в той точке, где оно должно было воспроизводить само себя.

Эта реакция усиливается тем, что ожидания французского общества по‑прежнему привязаны прежде всего к национальной модели, а не к модели евроинтеграции. Люди ждут от французского государства школы, медицины, безопасности, социальной защиты и понятного будущего для своих детей. Даже среди молодых французов первичным кругом гражданской принадлежности чаще остается именно Франция, а не Европа, что подчеркивают исследования о молодежи и светскости во французском обществе. Поэтому кризис школы переживается не как отраслевой сбой и не как проблема плохого менеджмента, а как доказательство того, что само национальное государство перестает соответствовать ожиданиям, которые общество по‑прежнему адресует именно ему.

Отсюда становится понятным и главный психологический двигатель уличной мобилизации. Люди выходят на улицу не только потому, что им тяжело в настоящем, но и потому, что они перестают видеть будущее. Школа здесь играет решающую роль, потому что именно она должна связывать настоящее ребенка с его будущей жизнью. Когда она перестает быть убедительным социальным лифтом, кризис становится экзистенциальным: рушится вера в то, что учеба ведет к работе, работа — к достоинству, а государство — к защите и продвижению. В этом смысле протесты выросли не просто из недовольства конкретными условиями обучения, а из ощущения, что разрывается сама цепочка между усилием и будущим.

Социальная статистика подтверждает, что эта тревога не является эмоциональным преувеличением. По данным INSEE, в 2023 году 9,8 млн человек во Франции жили ниже денежного порога бедности, а уровень бедности достиг 15,4 процента — самого высокого значения с 1996 года. Особенно болезненно это бьет по детям, молодежи и неполным семьям. Когда такие процессы накладываются на проблемы школ, школьная тема неизбежно становится точкой кристаллизации общего недовольства. Она соединяет в одном пространстве тревогу родителей, разочарование молодежи, профессиональное выгорание учителей и более общий страх общества перед обеднением и социальной деградацией.

Это же объясняет, почему именно образовательная тема первой вывела кризис на улицу. Reuters сообщал, что протесты распространились более чем на 1 200 лицеев, особенно в бедных пригородах Парижа, где жаловались не только на нехватку преподавателей и переполненные классы, но и на отсутствие медсестер, социальных работников, санитарные проблемы. Иными словами, школа в буквальном смысле оказалась местом, где отразилась вся деградация присутствия государства. Неудивительно, что именно отсюда кризис начал расширяться вовне: когда в одном пространстве встречаются множество факторов, вызывающих напряжения, школа перестает быть просто учреждением и становится политической сценой.

Структурный сбой состоит в том, что школа все хуже размывает силу происхождения. Во французской публичной аналитике со ссылкой на OECD приводились данные, что в 2023 году высшее образование получили 75 процентов французов 25–34 лет, у которых хотя бы один родитель имел высшее образование, и лишь 32 процента среди тех, чьи родители не достигли уровня бакалавриата. Одновременно INSEE и образовательные структуры фиксируют устойчивую социальную и территориальную сегрегацию: наиболее высокая концентрация учреждений приоритетного образования наблюдается в Сен-Сен-Дени, на севере и востоке страны, в Роне и на средиземноморском поясе, тогда как в 31 департаменте колледжей REP+ нет вовсе. Когда пространство республиканского равенства становится настолько неравномерным, школа перестает быть средством интеграции и начинает восприниматься как официальная форма закрепления разрыва.

На этом уровне образовательный кризис неизбежно втягивает в себя и миграционную тему. Речь идет не о том, чтобы сводить сложный общественный вопрос к этническим обвинениям, а о том, что школа оказывается местом, где интеграция либо удается, либо проваливается. По данным INSEE, в 2024 году во Франции проживали 7,6 млн иммигрантов, или 11,2 процента населения, а потомки иммигрантов составляли еще 8,0 млн человек, то есть 12 процентов населения, что даёт в сумме 15,6 млн человек и 23,2% соответственно, причём половина потомков иммигрантов моложе 25 лет. Это означает, что вопрос интеграции — не периферийная, а центральная тема школьной среды. Если школа не перерабатывает различия происхождения, языка, религиозной среды и территории в общую гражданскую форму, то именно в ней социальная дистанция начинает превращаться в ежедневный конфликт между группами.

Проблема усиливается тем, что значительная часть мигрантских и постмигрантских семей входит в школьную систему из более уязвимой экономической позиции. По данным INSEE, в 2021 году средний годовой уровень жизни иммигрантов составлял 21 570 евро против 27 170 евро у неиммигрантов, а уровень бедности среди иммигрантов достигал 30,6 процента против 12,7 процента у неиммигрантов. В такой ситуации школа должна была бы работать как компенсатор, но слишком часто лишь воспроизводит разрыв. Социальная дистанция соединяется с культурной, территориальной и религиозной, и именно школьная среда становится тем пространством, где все это впервые переживается не как абстрактная статистика, а как повседневное сосуществование. Поэтому миграционный вопрос входит в общую повестку беспорядков не сам по себе, а через кризис интеграционной способности школы.

Конфликт вокруг интеграции не исчерпывает кризис школьной среды. Его усиливает более общее ощущение, что государство не всегда способно гарантировать детям безопасность и обеспечить неизбежность ответственности за насилие. Reuters сообщал о деле 11‑летней девочки, убийство которой вызвало шок после того, как выяснилось: против главного подозреваемого ранее уже существовали обвинения в изнасиловании 10‑летнего ребенка, подкрепленные медицинскими данными, но полиция не приняла должных мер. Другой материал Reuters о жертвах насилия в католической школьной среде показывал, что некоторые преступники десятилетиями избегали наказания, несмотря на тяжесть обвинений и множественность жертв. Такие случаи не сводятся к отдельным уголовным эпизодам. Они подрывают доверие к самой идее того, что институциональная Франция способна защитить детей. Дети не чувствуют себя защищенными. А когда школа уже воспринимается как слабое место системы, каждый такой провал автоматически расширяет образовательную повестку до повестки о безопасности, справедливости и моральной несостоятельности государства.

Утрата доверия к защите, справедливости и общих правил делает общество особенно чувствительным к спорам о ценностях и принятых нормах. Во Франции все сильнее накапливаются конфликты вокруг семьи, пола, идентичности и моральных норм. Там, где государство проводит линию на «антидискриминацию и равное достоинство», часть общества воспринимает это как защиту свободы, а другая — как размывание привычных ролей и навязывание новых норм без общественного консенсуса. В результате школа втягивается и в эту линию противостояния и становится ареной борьбы, где спор идет уже о основаниях семьи, что считать нормой и в какой форме. При этом школа участвует в формировании личностей с нетрадиционными гендерными понятиями и нетрадиционными нормами поведения. Так образовательная тема притягивает к себе еще одну конфронтационную ось и еще сильнее расширяет поле общего кризиса.

Помимо вышеизложенного, образовательный кризис соединяться с кризисом суверенности и вопросом о том, кому в действительности служит власть. Документы ЕС говорят о развитии европейского гражданского образования и одновременно подчеркивают уважение к национальной идентичности государств-членов. Формально это выглядит как сочетание двух уровней — национального и наднационального. Но в общественном восприятии, особенно в условиях внутреннего кризиса, такая рамка все чаще читается как смещение политического центра и центра принятия решений с национального уровня на общеевропейский. И снова именно школа оказывается точкой, где этот конфликт ощущается особенно резко, потому что вопрос уже стоит не только о содержании учебы, но и о том, какого гражданина и для какого политического порядка она должна формировать.

Раскол в обществе усиливается не только спорами о нормах и идентичности. Его усиливает ослабление тех институтов, через которые гражданин ежедневно ощущает присутствие национального государства. Для французского общества доступная медицина так же важна, как государственное образование. Поэтому ухудшение медицинского обеспечения воспринимается не как отдельный технический сбой, а как доказательство того, что национальная модель слабеет целиком. Reuters писал о кадровом дефиците в здравоохранении, а данные, основанные на официальном регистре ANSM, показывали, что по состоянию на октябрь 2026 года во Франции 150 лекарств имели открытые уведомления о дефиците или ограниченной доступности. Это важно, поскольку, школьный протест и здесь выполняет роль точки сборки: недовольство медициной и недовольство социальной сферой в повестке протестов политически соединяется с темой кризиса государства.

Финансовые ограничения государства делают этот процесс почти неизбежным. OECD оценивала государственный долг Франции в 115,5 процента ВВП в 2025 году, а Reuters и другие источники указывали, что в 2026 году он должен был сохраняться вблизи 120 процентов ВВП. Это резко сужает пространство для социальных расходов и усиливает конкуренцию между внутренними обязательствами и внешнеполитическими приоритетами. И здесь снова именно школа становится самым чувствительным индикатором. Как только государство экономит на ней, общество воспринимает это как экономию на собственном будущем. Поэтому долговое давление, бюджетные ограничения и политика сокращений вошли в протестную повестку не отдельно, а через школьную тему, которая сделала их одновременно наглядными и эмоционально окрашенными.

Особенно наглядно тема финансов и Евроинтеграции проявляется в вопросе Украины. Европейские структуры и государства-члены действительно мобилизовали крупные ресурсы на поддержку Киева: Еврокомиссия и Европарламент указывали на десятки и сотни миллиардов евро совокупной помощи, включая заемный пакет в 90 млрд евро на 2026–2027 годы, а Reuters сообщал о выделении 3,3 млрд евро и согласовании еще 6,6 млрд евро, связанных с военной помощью Украине. В общественном восприятии речь идет не о прямом изъятии средств из школьного или медицинского бюджета, а о политическом выборе приоритетов. Когда государство демонстрирует ограниченные возможности в решении внутренних проблем, но подтверждает готовность участвовать в масштабных внешних обязательствах, часть общества воспринимает это как признак того, что национальные нужды Франции уже не являются безусловным центром политики. И поскольку именно школа первой вынесла на поверхность вопрос о будущем и о распределении национальных ресурсов, тема Украины естественным образом была втянута в образовательную повестку как символ выбора не в пользу собственной страны.

Важную роль здесь играет и риторика российской угрозы. Европейские лидеры и институты регулярно объясняют необходимость поддержки Украины тем, что это якобы защищает Европу от дальнейшей российской экспансии, а Reuters передавал предупреждения о диверсиях, кибератаках и иных гибридных действиях Москвы. Однако, помимо заявлений Москвы об абсурдности этих обвинений, материалы той же Reuters содержали важную оговорку: европейские министры одновременно отвергали представление о том, что Россия в обозримой перспективе готовит прямое нападение на страны НАТО, указывая на гибридные риски, а не на реальный сценарий большой войны против Франции или Европейского союза. Это позволяет сделать аналитический вывод: тезис о непосредственной российской военной угрозе для Франции и Западной Европы заметно гиперболизируется в публичной риторике и не является обоснованным в строгом военно-стратегическом смысле, хотя в общественном сознании он, безусловно, производит страх и помогает мобилизовать согласие на внешние приоритеты. И этот сюжет тоже оказывается вписанным в школьный кризис — как часть более широкого вопроса о том, на что государство тратит ресурсы и какое будущее оно реально защищает.

Внешняя тревога особенно эффективно работает тогда, когда внутри страны уже накоплен дефицит доверия. Она не отменяет внутренних проблем, а меняет язык, в котором общество и власть о них говорят: вместо вопроса о качестве собственной жизни на первый план выводится вопрос о внешней опасности. Но этот перенос не устраняет самого кризиса. Напротив, он лишь усиливает раздражение там, где люди ждут от государства решения своих повседневных проблем — в школе, больнице, районе, семье и на рынке труда. Поэтому геополитическая повестка не вытеснила школьный кризис, а встроилась в него, став еще одной линией конфликта, затянутой в общую воронку образовательного протеста.

На этом фоне религиозное расслоение и кризис безопасности становятся дополнительными ускорителями общего распада доверия. Французская школа официально должна защищать laïcité (светскость) и удерживать общее гражданское пространство от религиозного и идеологического давления. Но если государство уже не кажется сильным и справедливым, то и общая норма воспринимается слабее. Не случайно в 2022–2023 учебном году, согласно официальному меморандуму, на который ссылался доклад США о религиозной свободе, во французских школах было зафиксировано 4 710 нарушений правил светскости, что на 150 процентов больше, чем годом ранее. Аналогично и в сфере безопасности: данные, основанные на официальной криминальной статистике за 2024 год, показывают около 68 процентов раскрываемости умышленных убийств и лишь около 6–7 процентов по ряду массовых имущественных преступлений. И снова школа выступает как главный резонатор этих тревог: именно там религиозные, культурные и поведенческие конфликты становятся частью повседневности, а потому именно оттуда они легче всего выходят на улицу.

В итоге складывается единая причинно-следственная картина. Французы по‑прежнему мыслят в координатах национального государства и именно от него ждут улучшения жизни, социальной защиты, работающей школы, доступной медицины, безопасности и понятного будущего для своих детей. Но само государство все хуже справляется с этими задачами. И решающим оказалось то, что все эти провалы сошлись не на уровне экспертных докладов, а в школе — в институте, где общество воспроизводит себя, свои нормы, свое будущее и свою гражданскую лояльность. Поэтому именно система образования стала точкой кристаллизации всех французских противоречий. Она первой вынесла кризис на улицу, она связала между собой социальные, культурные, бюджетные, миграционные, религиозные, медицинские и геополитические конфликты, и именно она превратила разрозненное недовольство в масштабное противостояние, которое местами стало напоминать гражданский разлом внутри страны.

Смысл этого кризиса выходит за пределы самой Франции. Речь идет не только о слабости одного национального государства, а о внутреннем противоречии всей европейской конструкции: ЕС официально заявляет об уважении к национальной идентичности государств-членов, но одновременно последовательно развивает европейское измерение гражданского образования, общую рамку ценностей и наднациональный горизонт политической лояльности.

Документы Евросоюза и Европарламента прямо показывают, что гражданское образование на уровне ЕС рассматривается как один из приоритетов и как инструмент формирования европейской гражданской идентичности.

Французский кризис показывает, что там, где общество по‑прежнему ждет будущего от национального государства, оно все больше служит наднациональным интересам. Возникает опасный разрыв между ожиданием и реальностью, и старшая средняя школа стала местом, где этот разрыв впервые превратился в массовое противостояние.